Часть 1
Подумалось о неофитстве. Любопытная штука. Живёшь, живёшь, и вдруг что-то тебе открывается (или чудится, что открылось), и сразу – опа! – весь мир предстаёт в другом свете.
Помню, в первый раз пережил это, когда в середине 80-х открыл для себя гонимую, опальную поэзию 20 века (Мандельштам, Гумилёв и т. д.). Чувство было, как будто в меня воздух вдохнули, такой восторг. Не ходил, а летал, – как пьяный, бормотал стихи, наизусть, целыми страницами. В тетрадку переписывал от руки, ко всем приставал, удивлялся: как они, бедные, живут без этого. Думал: вот! теперь наконец-то ясно, для чего вообще всё и зачем жить. А все неприятности, трудности, невзгоды такой ерундой казались по сравнению с тем, что на свете есть поэзия…
Вторым подобным потрясением было открытие мира философии: оказывается, можно жить не проводя никакого различия между неудачей и успехом, ведь и то и другое поддаётся пониманию. Любой провал, любой удар судьбы можно осмыслить – и сохранить невозмутимость, равновесие духа. Любую беду и “травму” можно переработать в Мысль, в Понимание, и тем самым выйти победителем из поединка. Ведь успешно мыслить (как казалось тогда) куда важнее, чем успешно жить. Понимать – важнее, чем обладать. А главное – можно писать! Это то последнее, чего никто не отнимет. На любой, самый жестокий удар судьбы можно ответить словом, пониманием, Текстом. Скажем, жизнь тебя бьёт, колотит, плющит, дубасит вовсю, а ты её берёшь и ПОНИМАЕШЬ. И наносишь ей “ответный удар” тем, что пишешь о ней. И как бы получается, что последнее слово всё равно за тобой… Каким облегчением, помню, было это открытие! Как легко вдруг стало дышать… Неофитство всегда сопровождается мощнейшей эйфорией. Это уж потом, позднее, устаёшь, слабеешь, а сначала – крылья за спиной…
И, наконец, третьим и самым сильным неофитским озарением (в 90-е) стал приход в церковь… Вначале была религиозная философия (Бердяев и пр.), потом Евангелие… Потом – робкое на первых порах, но с каждым днём всё более решительное внутреннее “да!” проклюнувшейся вере… Потом – богословие, отцы-аскеты, “Добротолюбие”, партизанские вылазки в скиты и монастыри… А затем, как зычный голос с неба, прогремело ключевое, магическое, сакраментальное слово – “практиковать”. Это означало – хватит умничать, разглагольствовать, сыпать цитатами, всуе сотрясать воздух. Час пробил – пора переходить от слов к делу. Пора практиковать! То есть – регулярно ходить в храм, участвовать в богослужениях и таинствах, соблюдать посты и обзавестись “духовником”. Всё, что было до, оказывается, было исключительно для вот этого, ради него, как приготовление и подступ к Самому Главному. Установка проста: только “практикующий” имеет моральное право рассуждать о вере и Боге. Только практикующему “открывается премудрость” и “дается благодать”. Только практикующий может называться членом Церкви и принадлежать соборному мистическому Телу Христову… и т. д.
И, наконец, предполагалось, что “практикуя”, ты как бы по выгодному курсу обмениваешь все свои отвлеченные, книжные, интеллектуальные знания на истинную, “проверенную” веками благодатную премудрость, как обменивают банковские чеки на стопроцентно-чистое золото. И если в философском неофитстве ключевым казался принцип “Не обладать, а понимать”, то теперь во главу угла выдвинулся лозунг “Не понимать, а ПРИНАДЛЕЖАТЬ”.
И вот тут случилась самая крутая неофитская эйфория из всех, что мне доводилось пережить.
Часть 2
“Хватит умничать. Хватит мечтать и болтать. Практикуй!” – под этим девизом шёл разворот нежного Книжника в сторону строгой православной церковности. Всё, что было до этого (книги, мысли, стихи, философия), всё это была “теория”, интеллигентские игрушки, “воздушные зАмки”. А вот теперь, когда ты, дружок, будешь каждый день вычитывать положенное количество молитв, не есть мясо в среду и пятницу, выстаивать от звонка до звонка все основные богослужения и регулярно исповедоваться-причащаться, – теперь, дружок, начинается твоя настоящая ПРАКТИЧЕСКАЯ духовная жизнь.
Если кто-то думает, что Нежному Книжнику всё это было в тягость, то он глубоко ошибается. Да, было непривычно, трудновато, моментами тяжело, но все трудности с лихвой окупал и перекрывал невероятный восторг (чуть не написал “кайф”) от сознания своей принадлежности к заветному кругу “избранных”, “посвящённых”. А также – восторг от сознания, что заветная жемчужина-истина найдена, обретена, и она не то чтобы лежит у меня в кармане, но… скажем так, отныне понятно, где эта жемчужина лежит и кем хранится. И ясно, что никуда она отсюда уже не денется: место – надёжное, стражи-хранители – проверенные, процедура хранения – многими веками испытанная. Знай себе приходи в это место как можно чаще и прикасайся к святыне. И ни о чем больше не беспокойся. Ну, то есть о себе, о своих грехах беспокойся, конечно, трудись, потей, но зато об источниках и способах своего “спасения” беспокоиться больше не нужно: тут полная ясность и определенность, отныне и навсегда. Говоря словами С. Фуделя, “теперь на всю жизнь всё ясно”.
И, Боже мой, какое же это было облегчение! Не самоуверенное ощущение, что “спастись” легко – нет! подвиг никто не отменял, – но блаженная уверенность, что вот здесь, на этой “площадке”, уже ни запутаться, ни заблудиться невозможно. При единственном условии – что ты никогда её (эту площадку) не покинешь, никогда не выйдешь за её пределы. Точнее так: ты будешь иногда спотыкаться и даже путаться, но если ты найдешь в себе силы не сойти с этого пятачка, то старшие обязательно тебя поправят, направят, подскажут и всё, что требуется, объяснят.
Я использовал образ “площадки”, но можно было бы использовать образ “дорожки” с четкой разметкой или лестницы с прочными перилами: шагай, топай, кряхти, пыхти, тужься, но о направлении пути и границах колеи уже не переживай – тут всё надёжно.
Часть 3
Отчего в 80е и 90е так манил и пьянил воздух церковности? Церковь ощущалась как живая, реальная альтернатива тому, что творится вокруг. В 80е – как спасение от мертвечины казенной идеологии. В 90е – как спасение от растерянности, безволия и страха. Было острое чувство, что всё по-настоящему живое, глубокое и подлинное – там, в Церкви. А вокруг – тóпи, морок и тлен.
Новое, удивительное чувство причастности к Церкви опьяняло, ударяло в голову как вино – настолько это обстоятельство казалось огромным и ошеломляющим. Нам тогда мнилось, что не опьяняло, а наоборот – отрезвляло. Сами себе мы – очарованные неофиты – казались строгими и собранными “воинами света”. Чудилось, что мы одни трезвые и пробудившиеся посреди свихнувшихся и спящих.
Это было вовсе не примитивное чувство превосходства над “непосвященными”. Скорее это было похоже на сбывшуюся мечту подростка из романа Достоевского: стать миллионером, чтобы с лёгким сердцем ходить в старом, потрепанном пальто, в стоптанных башмаках, уступать всем дорогу и “духовно питаться” сознанием своей тайной независимости и силы (помните сундуки с золотом в сокровенных подвалах у пушкинского Барона?).
Тайной силы, которая (как нам тогда казалось) делает нас абсолютно неуязвимыми для обид и унижений. Кто может унизить меня, если я сам, первый, готов поставить себя ниже всех?!
Мы называли это “смирением” и наслаждались пьянящей новизной, красотой и необычностью этого “упражнения”. Точнее – этого чисто умственного трюка, совершавшегося исключительно в воображении.
Как шустро и легко мы выдавали желаемое за действительное. И чем больше нагружали себя внешней церковной дисциплиной и аскетическими ограничениями, тем более свободными, “парящими” ощущали себя по отношению к “падшему миру” с его “страстями”.
Часть 4
“В любой непонятной ситуации иди в храм” – примерно так могла бы звучать первейшая заповедь, которую твердо усваивает неофит. Главное прилепись к Церкви, – говорят ему. – Не выпадай из литургической жизни. Перенеси свой центр тяжести сюда. Укоренись тут. Что бы ни происходило в твоей душе, ходи на службы и причащайся. Остальное – образуется. (Читай: “остальное не так уж и важно”).
И взволнованный неофит, быстро подавив шевельнувшиеся на дне души сомнения, решительно бросается навстречу спасительной ясности и определённости. “Церкви виднее, – говорит он. – Церковь лучше знает, что мне потребно”.
Но тут выясняется, что литургии и таинств недостаточно. Нужно ещё подчинить свою жизнь “духовному руководству” наставника, который будет тебя “окормлять” (не от слова “кормить”, а от слова “кормчий”, то есть рулевой).
Ок, – говорит неофит. – Не вопрос.
Для моей же пользы, для моего спасения, – рассуждает он, – я готов стать полностью подотчëтным и подконтрольным духовнику. Пусть даже духовник не сильно настаивает на этом (к счастью, некоторые не настаивают), но ведь кашу маслом не испортишь… А если наставник где и промахнëтся, то это не моё дело. Моё дело – слушаться и доверять. За излишнее доверие на Страшном суде не спросится, а за своеволие – огого!
И ещё: надо изо всех сил стараться, но ни в коем случае не замечать своих успехов. Заметил – считай всë пропало. У других могут быть успехи, у меня – только немощи и грехи. Никогда не забывать, что ты вечный двоечник и должник. А усердия и прилежания, как известно, много не бывает. Кашу маслом не испортишь.
И значит, сколько бы ты ни старался, тебе всегда можно сказать: “Потрудился? Хорошо. Но этого мало. Надо больше”.
И тот, кто это скажет, всегда будет прав. Потому как что ж тут возразишь… Всё верно, – кивает неофит. – Конечно надо больше.
И идёт трудиться.
Система устроена так, что может до бесконечности воспроизводить и повторять эти циклы.
И, кружась в этом колесе, ты каким-то удивительным образом ухитряешься сочетать вот эту скромность-покорность-“нищету” с тем самым глубоко спрятанным самоощущением тайного богача (см. “Неофитские петли – 3”), у которого за пазухой драгоценная жемчужина, что дороже целого мира.
И вот однажды неофит просыпается, подходит к зеркалу и видит, что виски у него седые. Что-то тут не так, – говорит он со смутным беспокойством. – Что-то я упустил или недопонял. Нет, – отвечают ему, – всё идёт по плану. Посмотри на твоих собратьев-единоверцев. Они обрели то, что искали. Они стали как дети. Их душа спокойна. Учись у них.
И седеющий ветеран-неофит смотрит на своих собратьев и видит, что всё правда: они стали как дети.
Про это есть забавная сказочка:
Однажды Грустный Зайчик встретил Бодрых Зайцев-с-Барабанами.
– Ты грустный потому, что не бьешь в барабан! – сказали они ему и вручили инструмент.
Зайчик усердно, изо всех сил стал барабанить, но веселее ему не становилось.
– Это потому, что ты плохо барабанишь! – сказали Зайцы.
– Я стараюсь изо всех сил, – попробовал возразить Грустный Зайчик.
– А кто гордится и хвастается, – одернули его Бодрые Зайцы, – тот никогда не научится хорошо бить в барабан!
– А как я узнаю, что научился? – спросил Зайчик.
– А не надо тебе ничего знать, – сказали бодрые барабанщики. – Твоё дело – стараться!
– Я стараюсь, – сказал Зайчик.
– Не гордись! – строго напомнили Зайцы-с-Барабанами.
– Ах, да, – спохватился Грустный Зайчик, – Я очень мало и плохо стараюсь. Я никудышный барабанщик!
(На миг ему показалось, что он понял, как работает эта схема.)
– Вот, – сказали с важностию Зайцы, – оттого и радость тебе не даётся! Сам во всём виноват!
– Воистину виноват! – сокрушённо признал Зайчик. – Я, сам, один, кругом виноват! – и, выдержав паузу, с робкой надеждой добавил:
– Видите, я уже совсем не гордый.
– Ха! Теперь ты гордишься тем, что ты не гордый. А это ещё хуже! – молниеносно парировали Зайцы.
– Что же мне делать? – спросил Зайчик.
– Как что? Бить в барабан!
– И как долго?
– Пока не наступит радость.
– Но…, – смутился Зайчик, – на ваших мордочках я тоже не вижу особой радости, одну только бодрость.
– А ты не суди других, следи лучше за собой! – одернули его Бодрые Зайцы.
– А если она никогда не наступит? – упавшим голосом пролепетал он.
– А кто унывает и теряет надежду, – подрезали его Зайцы, – тот никогда не научится хорошо бить в барабан!
На всякий случай:
1) Считаю ли я, что у всех бывает так, как я описал? Нет, не считаю.
2) Считаю ли я, что Церковь не нужна?
Нет, я считаю что Церковь неизбежна. И врата адовы не одолеют её…
(продолжение следует…)
Олег Скляров
