Декан факультета психологии Российского православного университета св. Иоанна Богослова, профессор кафедры общей психологии факультета психологии Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, доктор психологических наук Борис Сергеевич Братусь выступил с докладом «Отношение к смерти как маркер развития личности» на 17-м Санкт-Петербургском саммите психологов. Публикуем текст выступления.
Помимо предоставления радости встречи с коллегами, Санкт-Петербургские саммиты не один год настойчиво приглашают к размышлениям об основных путях развития нашей науки, в том числе о ее началах и будущем. Задача, скажем прямо, не из легких, как сегодня сказал Д.А. Леонтьев: угол впереди мы видим, но вот что за углом — не очень.
На протяжении этих лет мы наблюдаем вполне определенную тенденцию даже в заголовках наших Саммитов. Судите сами: «Человеку нужен человек», (2018); «Наша миссия — сохранить человека» (2019); «Страхи и надежды человечества. Психология спасет мир?» (2020); «От рефлексии — к действию! От обретения смыслов — к созиданию будущего!» (2021); «Антропологический поворот — жизнь в пространстве травмы» (2022).
И, казалось бы, куда более, куда дальше, но неумолимые организаторы выкатили нам ныне тему «Врачевание ран и поиски трансвитального смысла». К «трансвитальности», чтобы пояснить суть это иностранного агента латинского происхождения, придана звездочка и пояснение в примечании: «Трансвитальный — выходящий за пределы ограниченной во времени человеческой жизни». Тема эта, согласитесь, грандиозная. Если учесть, например, что история человечества датируется со времени первых захоронений, что ни одна религия мира немыслима без представления об этой трансвитальности, что суть философии кратко определяют как «науку умирать».
Но тогда с чего начинается «наука жить»? Или — по-другому — что было в начале? Вопрос этот для психологии личности отнюдь не новый. Сто лет назад два выдающихся отечественных психолога А.Н. Леонтьев и Л.С. Выготский вели об этом весьма острый спор.
Опорой, оселком для проверки методологических положений стала тогда для них сцена из трагедии Гете «Фауст».
Поскольку важны детали, бегло напомню эту сцену. Фауст — профессор средневекового университета. Ему 35 лет, он в тяжелом кризисе середины жизни. За отсутствием хороших психотерапевтов (таких, как в этом зале) он доходит до опасного края, до приготовления себе склянки с мутной жидкостью — смертельным ядом. Чтобы отвлечься немного от тягостных размышлений, он переходит к ученому занятию, состоящему в переводе Евангелия с латинского на немецкий. Ему открывается первый стих Евангелия от Иоанна.
«В начале мысль была». Вот перевод.
Он ближе этот стих передает.
Подумаю, однако, чтобы сразу
Не погубить работы первой фразой.
Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?
«Была в начале сила». Вот в чем суть.
Но после небольшого колебанья
Я отклоняю это толкованье.
Я был опять, как вижу, с толку сбит:
«В начале было дело», — стих гласит.
После этого вывода из-за печи, — как написано у Гёте, — в одежде странствующего студента впервые появляется Мефистофель и на обращенный к нему вопрос Фауста «Как зовешься?» отвечает:
Мелочный вопрос
В устах того, кто безразличен к слову,
Но к делу лишь относится всерьёз
И смотрит в корень, в суть вещей, в основу.
Так Мефистофель улавливает Фауста его же собственной формулой начала. Дальнейшая история общеизвестна: деятельная погоня за удовлетворением своих потребностей и вожделений, которая сопровождается множеством несчастий окружающих людей, и в дальнейшем бесславная кончина нашего профессора, на которую Мефистофель мрачно откликается:
«Все кончено». А было ли начало?
Могло ли быть? Лишь видимость мелькала…
Именно эту сцену имели в виду А.Н. Леонтьев и Л.С. Выготский. Алексей Николаевич при этом вполне в духе века решительно солидаризировался с гетевской, точнее, с фаустовской, формулой.
Я помню и, конечно, присутствующий здесь А.Г. Асмолов прекрасно помнит, как Алексей Николаевич произносил на лекциях эту фразу: «В начале было дело». Далее шла пауза и фирменный леонтьевский жест ладонью правой руки вверх (его можно наблюдать у его учеников, например, у Гиппенрейтер, Асмолова, Петренко и др.), и заканчивал: «Но дело было и потом. В этом-то все и дело!»
Из этой формулы, как из зерна, выросла вся теория деятельности. Но если взглянуть шире, то рискну сказать, что едва ли не вся современная психология, за редким исключением, может быть выведена из этой формулы. Как констатировал Ролло Мэй, мы живем в фаустовском мире. Разумеется, мы знаем, что началу предшествует, конечно, очень многое: потребности, влечения, созревание мозга, чувственная ткань, доски, гвозди и другие пиломатериалы, из которых психология делает свой самострой. Это самореализация, самоактуализация, самотрасценденция, а недавно и призыв самому строить личную вселенную.
Но сделавший себя так XX век со второй половины стал искать новые психологические термины и аналогии для обозначения исходного начала. Например, травма. В перечисленных заголовках Саммитов она упоминается, и недаром, конечно. Различные оттенки описания травм звучат в психологических сочинениях то как тревожный набат, то как бубенчик, запропастившийся с детства, но продолжающий жалобно откликаться уже на взрослые ветра. Травматическая семантика давно уже сместилась с медицинского аспекта и стала атрибутикой психологии, едва ли не повседневной. Вообще мы как-то незаметно стали править бал, учить людей жить, определять антропологию настоящего и будущего. Ольга Седакова констатирует как свершившийся факт, что психологи и социологи теперь наши новые авгуры и все другие гуманитарные области незаметно спланировали на плоскость психологии и социологии, где теперь ищутся последние объяснения всему.
Если же искать горчичное зернышко постмодернизма и его нынешних продолжений, то в отношении начала это будет слоган Жака Дерриды: «В начале были руины». Всё изначала ломано, не цело, крошится, перемешано, искажено, криво и ненадежно. Поэтому можно без ущерба это доломать, добить, осмеять, снизить, перевернуть. И любой такой выкрутас может быть подан как раскрытие сути вещей. В начале были руины, руины были и потом, они есть и сейчас и перейдут в будущее.
Невольно вспоминается:
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Старый раб у Бродского, перед таверной стоя, словно на последней остановке жизни оглядывается на уходящее. И такой огляд, признаем, нередко оказывается печален. Деррида о другом: об изначальном предположении, предшествии пути жизни, что куда серьезнее и безнадежней.
Попробуем возразить хотя бы тем, что руины не могут быть в начале: они следствие разрушения чего-то предшествующего. Да, мир лежит во зле и руинах, но мир не есть зло и руины. Как и травма не есть начало, а нарушение, порушение начала.
Но вернемся в кабинет профессора Фауста к переводимому им тексту. Его перевод неверен. В тексте сказано, что в начале — не воля, не мысль, не сила, не дело и уж не травма и не руины, но Слово, логос, замысел, порядок. Лишь в дальнейшем появляется то, что мы делами делаем, руинируем руинами, травмируем травмами. Повсеместность ныне травм и руин — не доказательство истины, которая статистикой и голосованием не решается.
Таким образом, другой путь из фаустовского кабинета есть, и он, по-видимому, становился все более близок позднему Выготскому. Он, в частности, как и Фауст, переживал тогда свой кризис середины жизни. Именно тогда он стал говорить о «вершинной, акмеистической психологии». Но эти устремления не успели свершиться — Выготский сгорел от чахотки в роковые 37 лет.
Этот другой путь исходит из подразумения начала как замысла о каждом из нас, выше которого нам не подняться, но и ниже нельзя править. Замысла, который не дан прямо как предписание или инструкция, но без поиска и усилий по его осуществлению нельзя представить полноценную жизнь человека как человека. Этому поиску и осуществлению и призвана служить особая инстанция — личность. И более — как главному — по сути ничему. Шаг за шагом, пусть спотыкаясь, меняя в отчаянии возрастных кризисов галсы движения, но не стрелку компаса.
Арон Брудный вслед за Меллвиллом сравнивал мир с фрегатом, который совершает плавание во исполнение тайного приказа, и мы являемся хранителями этого секретного пакета, чье содержание не знаем, но жаждем узнать и открываем по ходу плавания.
Лишь войдя в стихию этого пути, пройдя, претерпев его перипетии мы можем расшифровать и опознать, и потому начать осуществлять тот замысел и миссию, что даны, вручены нам в начале. Разумный человек не может просить вообще об избавлении от смерти. Но он может и должен просить об избавлении от преждевременной смерти, смерти до срока, до времени распознавания и осуществления замысла о нем. Для верующего это замысел Божий, для атеиста — культуры.
В любом случае — речь о пути спасения и сохранения человека как человека, чему мы, психологи, по мере сил должны ревностно споспешествовать.
Доклад по метке времени 3: 19: 45
