В келье святителя Нектария пахнет старой бумагой и лампадным маслом. За окном шумит море – глухо, ритмично, словно огромное животное дышит во сне. Сам владыка сидит за простым деревянным столом и аккуратно переписывает ноты византийских гимнов. Скрип его пера – единственный звук, нарушающий тишину, пока в эту тишину не врываюсь я.

Я пришел не за мудростью. Я пришел, потому что меня разрывает изнутри. Еще утром я дал себе слово: не раздражаться, не судить, быть настоящим христианином. Прошел день, и я снова сорвался. Накричал на близких, осудил коллегу, утонул в мелких обидах.

– Геронда, это бесполезно, – я почти падаю на грубую скамью у двери. – Я безнадежен. Я даю обещания Богу и тут же их нарушаю. Я просто тряпка. Наверное, мне лучше вообще перестать ходить в храм, чтобы не позорить Христа своим лицемерием.

Владыка откладывает перо. Он не спешит утешать меня, не гладит по голове. Он внимательно смотрит на меня поверх очков, и в его взгляде читается не жалость, а спокойный интерес исследователя.

– Скажи мне, чадо, – его голос звучит тихо, но каждое слово весит как камень, – о ком ты сейчас так горько плачешь? О Христе, Которого ты огорчил? Или о себе, который оказался не таким красивым и сильным, как ты себе придумал?

Разбитое зеркало

Этот вопрос сбивает меня с толку. Я замолкаю. Нектарий встает, подходит к полке и берет небольшое зеркало в простой оправе.

– Смотри, – говорит он. – Всю жизнь мы строим внутри себя идола. Мы лепим статую «Идеального Я». Этот идол благочестив, он никогда не злится, он мудр и выдержан. Мы любуемся этим образом. И когда мы совершаем грех, мы плачем не потому, что предали Любовь. Мы плачем потому, что наш любимый идол упал и разбился.

Он ставит зеркало передо мной.

– Твоя истерика – это не покаяние. Это уязвленная гордость.

Ты был уверен, что ты – отличник, духовный атлет. А оказалось, что ты – слабый человек, который едва стоит на ногах. Тебе больно не от греха, а от того, что реальность не совпала с твоими фантазиями о собственной святости.

Я вспоминаю Иуду и Петра. Оба предали. Оба совершили катастрофическую ошибку. Но Иуда посмотрел на себя, ужаснулся своему уродству и не смог с этим жить – он ушел в ночь и удавился. Петр тоже посмотрел на себя, но потом поднял глаза на Христа. И побежал не к веревке, а к Учителю.

– Чрезмерная печаль о своих грехах, доходящая до отчаяния, бывает от гордости и высокомерия, – продолжает святитель.

– Смиренный человек не удивляется своему падению. Он знает, что он слаб. Он знает, что без Бога он не может ничего. Поэтому, упав, он не лежит в грязи, проклиная себя, а просто встает, отряхивается и говорит: «Господи, прости, я снова не справился сам. Помоги мне».

Бог любит слабых

– Но разве Бог не хочет, чтобы мы были совершенными? – спрашиваю я. – Разве Ему не противно смотреть на мою грязь?

Нектарий улыбается, и морщинки у его глаз собираются в теплые лучи.

– Богу не нужна твоя стерильность, – говорит он. – Ему нужно твое сердце. Знаешь, почему Господь попускает нам падения? Чтобы мы не стали демонами. Если бы у тебя получалось все, что ты задумал, если бы ты с легкостью исполнял все заповеди, ты бы через месяц возгордился так, что никто не смог бы к тебе подойти. Ты бы смотрел на грешников, как на насекомых.

Поэтому Бог иногда отнимает Свою руку и дает нам упасть. Чтобы мы поняли: мы – не источники света, мы только зеркала. А зеркало не светит само по себе, оно лишь отражает солнце.

Он берет со стола книгу апостола Павла и читает: «Но Господь сказал мне: довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи» (2 Кор. 12:9).

– Слышишь? В немощи! Не в твоем героическом подвиге, а в твоем честном признании слабости. Когда ты говоришь: «Я не могу», Бог отвечает: «Зато Я могу». Твой перфекционизм строит стену между тобой и Небом. Ты пытаешься заработать спасение, как зарплату, предъявляя Богу список своих достижений. А спасение – это дар. Его дают не отличникам, а тем, кто умеет принимать помощь.

Учись ходить

За окном темнеет. Шум моря становится громче. Я сижу в полумраке кельи и чувствую, как тяжелый камень в груди начинает рассыпаться в песок.

– Представь ребенка, который учится ходить, – говорит Нектарий, снова берясь за перо. – Вот он сделал шаг и шлепнулся. Что он делает? Он что, сидит на полу и занимается самобичеванием? Он анализирует траекторию падения? Нет. Он тянет руки к отцу, чтобы тот его поднял. И отец не злится. Отец радуется, что сын учится.

«Святой» эгоизм – это когда я хочу быть святым ради себя, чтобы быть довольным своим отражением. Настоящая святость – это когда я забываю о себе и смотрю только на Бога.

– Иди, чадо, – говорит владыка, макая перо в чернильницу. – И не бойся своих ошибок. Бойся застрять в любовании ими. «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50:19). Сокрушенное сердце – это не то, которое раздавлено отчаянием. Это то, которое разбило свою гордость, чтобы впустить Христа.

Я выхожу в прохладную греческую ночь. Звезды висят низко, как лампадки. Я все тот же слабый человек, который завтра, возможно, снова оступится. Но я больше не боюсь этого. Потому что я знаю: Бог ждет меня не на пьедестале почета, а там, внизу, готовый подхватить, как только я позову.

Ссылка на источник >>>

Наш комментарий:  

К слову очень важный вопрос и святоотеческой православной психологии и психологии Логоса – ДУШЕВНЫЙ ИДЕАЛ православного христианина, который неосознанно и трепетно лепит в своей душе каждый православный и также неосознанно поклоняется и служит этому идеалу, как ИДОЛУ, подменяющему Бога, соизмеряя своего идола, как образ совершенства, с идолами других православных. При этом крушение данного ИДОЛА и идеального образа, которое происходит или от внешних причин или от внутренних, вызывает самую большую боль и душевную травму – крушения собственного идеала божественности со всеми вытекающими. В эту дурную и порочную игру лепки своего личного православного ИДОЛКА играет абсолютное большинство именно обрядоверов, пребывающих в синодальном обрядовом православии, как душевной утопии, где утопично по существу ВСЁ без исключения, включая и все ДУШЕВНЫЕ ИДЕАЛЫ о “совершенном христианине”, которые есть не более чем душевные фантазии и воображения душевного ума не прошедшего 2-й завесы и не имеющего представления о духовной реальности. Огромное число раз доводилось буквально “ВИДЕТЬ” и у друзей, и у коллег и у знакомых православных этих внутренних неприкосновенных ИДОЛКОВ, как идеальных образов самих себя в золочёных рамочках благочестия точно окладах, украшенных ореолом добрых дел ради Бога и церкви, числом причастий и покаяний, точно цветочков вокруг этих “икон” и аромата “ладана” от осознания своей исключительной православности, правильности и праведности на фоне всех прочих неправославных, грешников, сектантов, еретиков, неправедных и неправильных. Сколько же блажи и умиления приносит любой православной душе такой внутренний ИДОЛОК собственного “православного совершенства” и безупречности, нарисованный собственным эгоизмом с помощью высших страстей гордости и тщеславия. И что удивительно – стоит только коснуться или задеть в душе этого православного ИДОЛА собственного идеала того или иного православного, как откуда ни возьмись в душе этого самого православного просыпается сущий ДЕМОН с просто нечеловеческой яростью, злобой и жестокостью инквизитора, ревностно защищающего своего ИДОЛА, точно это сам Бог и ты покусился или задел “самое святое”, а потому не жди пощады. Собственно именно по этой причине любых телесно-душевных фанатиков, включая и православных, лучше не трогать и упаси Господь касаться или критиковать их личных ИДОЛКОВ, которых они тщательно возводят, лелеют и ухаживают за ними как реальным божеством. К слову совет Нектария по работе с таким идеальным “православным Я”, как формой ПРАВОСЛАВНОГО ЭГО, совершенно бесполезный, поскольку на душевном уровне страсти тщеславия и гордости, ответственные за эту игру, непреодолимы, а преодолимы только на духовном уровне и после 14-го слоя до которого даже среди священства доходят считанные единицы.

Особенность этой ситуации в  том, что  для  выявления скрытой православной гордыни в Евангелие нет точной притчи, включая и притчу  “О блудном  сыне”,  поскольку возводя своего православного ИДОЛА праведности и спасения каждый православный уверен на 120% что он как “блудный сын” вернулся к Отцу (Богу) и теперь верно Ему служит, почитает Его и благодарит за милосердие. Тут работает тонкий принцип душевной крайности  и ПРЕЛЕСТИ, когда не успел человек освободиться от власти собственного греха, как тут же вообразил себя великим праведником и “совершенным православным” прочно прилепившимся к Богу, хотя прилепился в реальности лишь к иллюзиям своего тщеславия, а до реального Бога как пешком до Солнца. Но православному ЭГО так хочется верить, что “преображение” с ним уже случилось “по дару свыше” и он уже “совершенно православный” на фоне всех остальных неправославных, грешников и еретиков…(имхо)