На вопросы Светланы Коппел-Ковтун  отвечает Константин Владимирович Яцкевич, православный кризисный психолог, преподаватель нравственно-ориентированной христианской психологии в Школе катехизаторов Минской Епархии Белорусской Православной Церкви

— Рэй Брэдбери в одном из своих интервью говорил: «Я никогда не слушаю никого, кто критикует мои космические путешествия, мои аттракционы или моих горилл. Когда это происходит, я просто упаковываю моих динозавров и выхожу из комнаты». Многим творческим людям близка такая позиция,  когда хочется просто «упаковать чемоданы» и уйти прочь, если чувствуешь, что не пришёлся ко двору. Это гордость? 

— Не всегда  только лишь  гордость, хотя чаще именно она. Кроме гордости здесь  может  быть  и  такое специфическое состояние, как  достоинство  или  неконгруэнтность, т.е. понимание чуждости атмосферы или  ценностного базиса другого человека для возможности понимания друг друга и разделения общих ценностей. В таких  случаях, дабы не провоцировать конфликт ценностей и интересов, действительно, правильнее просто уйти, «упаковав свои чемоданы».

— А как соотносится гордость, самость и инстинкт самосохранения, вложенный Творцом в нашу природу? Что-то подсказывает, что изначально у нашей самости есть какой-то положительный, вероятно защитительный, смысл, который важно осознать для верного понимания себя, своей природы и своего устроения.

—  Гордость, самость и инстинкт  самосохранения – это разные формы проявления по  сути одного явления – эгоизма, за которым  стоит такая  специфическая  структура, как «эго» или   человеческое «Я».  Вопрос  понимания   природы «Я» – один из  самых  сложных  в   современной  когнитивной  психологии. С точки зрения  психологии  нравственно-ориентированной, т.е. христианской, кроме состояния  «Я»  существуют и другие   когнитивные  состояния  и в  частности «Не я», как  обращённое к  Богу  и состояние «Мы», как  духовное состояние святости и соработничества с Богом. Таким  образом,  наше «Я»  (эго)  –  это временная  и совершенно условная  структура, которую  мы холим и лелеем  по  жизни с  детства  и которая в  один  прекрасный   момент  захватывает  власть над  умом  и  становится нашим  тираном  и диктатором, подменяя  собой нашу  личность. Когда  Антоний Великий приводил своим  ученикам  наглядный  пример с  вырыванием  из земли кипарисов разных  возрастов, из которых  последний и самый  большой, его ученики не  смогли вырвать из земли в   силу его укоренения, – он демонстрировал силу   укоренения эгоизма (самости) и страстей в   человеческой природе.  Поэтому, отвечая  на  ваш вопрос,  можно сказать, что инстинкт самосохранения – это базовая  защита формирующейся у личности самости или того самого «Я», которое нужно личности для ориентирования в  жизни, осознания   себя и умения защищать. Но по мере укрепления  этой  естественной защиты в человеке укрепляется  и растёт его самость (эгоцентризм), который  в  один  прекрасный момент начинает  выходить из-под контроля совести и нравственности. Именно в этом случае самость перестаёт  быть помощницей личности и становится  её тираном. Если же личность продолжает  упорствовать в самости и не уравновешивает  свою самость жертвенностью и служением, самость укореняется  настолько, что становится страстью и пороком  гордости, который перерастает  в  гордыню.

— У пишущей братии, например, самость почти всегда зашкаливает — это как бы издержки «производства», профессиональная болезнь? Вероятно, какая-то «ипостась» самости участвует в творческом акте, ведь художник — это всегда личная, неповторимая позиция? Настоящий художник — это всегда новый ракурс, новое слово в искусстве. Могли бы вы, как психолог попытаться объяснить, что происходит с литераторами и вообще творческими людьми (с их самостью) в процессе творческой работы?

— Вы задаёте очень не простой вопрос с точки зрения  психологии. Ответы на  него будут разными, если рассматривать его  с  позиций  психологии  светской  и  православной. С  точки зрения  психологии светской любое  творчество — это развитие личности. С точки зрения  психологии православной  развитием можно считать только  то направление  развития, которое связано с Богом и которое связывает  человека с Богом. Дело в том, что с  позиций православной  психологии, о чём  мы  думаем, на что мы  направляем  наше внимание и ум, с  тем  мы и связываемся. Второй  момент  связан с тем, какими  инструментами мы   пользуемся в  творчестве. Если мы творим во Имя Господа и высшего духовно-нравственного закона, пользуясь совестью и нравственностью, мы  осознаём источник нашего  вдохновения – Бога  и свою немощь. Но если мы  творим что-либо, руководствуясь лишь  своей  самостью и своим  произволением, за  которым  кроме  таланта  и вдохновения  стоят и страсти,  мы лишь  одогреваем свои  страсти и свою самость, которая и  присваивает  все  лавры  себе, а  не  Богу, увеличивая  размеры  тщеславия и гордости.  Таким образом творчество творчеству  рознь с  точки зрения душевных и духовных  плодов. Именно по этой причине среди творческих  людей очень  много тщеславных  и  упоённых  собственной  самостью и исключительностью.

— Жизненной опыт свидетельствует, что мужчина больше искушается атакой на его «Я», а женщина — атакой на её «МОЁ». Это как-то можно объяснить с точки зрения психологии?

— Это можно объяснить только  с  точки зрения  психологии православной. Дело в  том, что в  соответствии  со святоотеческим  учением, мужчина  — это дух, а  женщина  — душа (сосуд  духа ). В этом  и состоит принцип  семьи, как  малой церкви. С этой  точки зрения любой  дух, т.е. ум, защищает прежде  самого себя  и своё эго («Я»), тогда как душа, т.е. оболочка духа, среда  и атмосфера защищает то, что с  ней связано (моё).

— В унижениях, человек страдает от того, что внешние обстоятельства и недобрые в отношении к нему люди посягают…. на что? Самость, гордость, честь, достоинство? Что подвергается атаке, когда человек оказывается в униженном положении?

—  С  точки зрения православной психологии, при любом  посягательстве  на  личность и душу, первую защиту осуществляет эго («Я») через  раздражительную  силу души (чувство). Все посягательства на нас, как  нам  кажется, в действительности являются  только испытанием (искушением) силы  нашего эгоизма и всей  системы  его защит. Проще говоря, сила  защиты является   прямым свидетельством силы самости и эгоизма. Жертвенным  людям, владеющим   качеством смирения, в  этом отношении просто  нечего и не от кого защищать. Именно  по этой   причине, в отличие от самостных людей, как  недотрог, смиренные  воспринимаются  безобидными  и как  бы «пустыми» внутри, которых  сложно обидеть в  принципе, поскольку  они просто не способны обижаться и активно защищаться. Таким  образом, тем, что столь болезненно реагирует  в  человеке на любое  посягательство, является его самость, которая   может быть окрашена чем угодно – гордостью, тщеславием, самомнением, достоинством и т.д. за  которым всегда стоит «Я», как  самый важный и неприкасаемый «центр» личности и Вселенной.

—   В унижениях обостряется и даже развивается гордость — почему так?  Возможно, это происходит лишь на первом, начальном этапе, а потом человек всё равно (рано или поздно) ломается?

—  Гордость в  унижениях только  проявляется, как  сила, стоящая  за  кулисами личности. Пока  нет воздействия на  личность и её «Я», нет и  повода для проявления  силы и только  воздействие с угрозой «Я» обнажают  и актуализируют силу  защиты эго. И степень защиты  и степень унижения бывают разными и есть порог устойчивости личности  и  силы  её  защиты, переступая  который, начинается  деструкция личности. Именно поэтому  нельзя человека  унижать беспредельно.

—  Вспоминаю фильм режиссёра Шекхара Капура «Четыре пера» (2002 г.) Молодой британский офицер пехотного полка Королевской армии празднует свою помолвку с любимой девушкой. Он подаёт в отставку после объявления об отправке его полка в Судан, британскую колонию, находящуюся в состоянии гражданской войны  — не хочет воевать. Друзья и любимая обвиняют его в трусости, прислав четыре пера (символ трусости). Но Гарри не трус, он в одиночку отправляется в Судан. Без страха, в одиночку, он преодолевает и пустыню. Оказавшись в плену, в нечеловеческих условиях, и получая еду из рук случайного знакомого, он плачет и произносит самые важные и, наверное, страшные для своего персонажа слова: я уже не гордый. Эта перемена в нём положительная или отрицательная?

— Все  перемены в  обычном  человеке под действием испытаний (искушений) положительные и дающие ему реальное представление  о себе, которое очень  часто отличается от идеального (теоретического), не подвергнутого реальной  проверке. Гарри  лучше  узнал  себя в  этом  испытании и понял то, чего он стоит, как личность, а  не славный офицер доблестной британской армии.

— Сломать человека и смирить человека — это ведь не одно и то же. В чем разница? Что ломается при сломе и сохраняется при смирении?

— Сломать и смирить — это не   просто разные понятия, но почти противоположные. При сломе происходит разрушение и часто необратимое повреждение личности и души без  какого-либо смысла. При смирении происходит глубокое  изменение личности с  точки  зрения самосознания. Слом  — это  сокрушение защиты эго («Я») и осознание  поражения, а  смирение  — это внутренняя  победа  над своим  эго («Я») и  самим  собой с выходом на более глубокое осознание себя. Таким  образом, смирение – это более  глубокое  состояние осознания   самого себя с  точки зрения видения  своих несовершенств, которые  ранее были замаскированы «достоинствами» и не видны.

— Ещё пример. Изнасилованный беженцем из Сомали норвежский политик Карстен Нордал заявил, что испытывает чувство вины перед высланным из страны его обидчиком. Это смирение?

— Это скорее  жалость, совестливость, гуманизм и  раскаяние  из-за проснувшегося  чувства  «несправедливости» и чрезмерной жестокости по отношению к  беженцу, свойственные  многим  западным  людям, как  эмоционально ранимым. Жалость  и смирение  —  это  совершенно разные  состояния  и  по  силе  и по глубине  качеств.  Жалость – это поверхностное  отреагирование  совести  для  восстановления  относительной  справедливости.  Смирение – это глубокое  осознание  порочности  современного  социума  и  себя, как   его части,  с признанием  себя  достойным  случившегося  и нахождении  сил  извлечь из случившегося  важного  урока на  будущее.

— Иногда кажется, что нас всех хотят превратить в такого «Карстена», ведь несложно засмирять любого человека до подобного состояния. Или не любого? В чем защита от такого патологического «смирения»?

— В  данном случае идёт речь о подмене смирения, как глубокого и целостного качества  и состояния   его  более  поверхностным и суррогатным заменителем, именуемым «смиренничеством». Проще  говоря, нужно просто уметь  различать подлинное смирение, как духовное  качество  и состояние и  «смиренничество», как  проявление душевности, т.е. жалости, чувственности, заботы  о социальной справедливости, которая практически недостижима. Никто не говорит, что душевность в качествах жалости, чувственности, чрезмерной  совестливости и вины плоха, просто к состоянию смирения, как более  глубокому духовному  качеству, тяготеющему  к  рассудительности и бесстрастию, жалость  не  имеет прямого  отношения. Нужно понимать, что за смирением стоит предельно трезвое видение себя и мира, лишённое  страстности, а за  жалостью и «смиренничеством»  чаще   стоит стремление продемонстрировать себя другим  самым жалостливым  и милосердным для… получения общественного признания  и  славы  в  глазах  мира  и людей, а  не Бога.  Это и есть главное отличие смирения  от «гуманистического смиренничества».

Беседовала Светлана Коппел-Ковтун  Радонеж