Василий Александрович Сухомлинский родился в Васильевке – украинском сельце, ныне приписанном к Онуфриевскому району Кировоградской области. Родился в бедной и честной крестьянской семье. В 1933 году окончил семилетку, затем — годичные подготовительные курсы при Кременчугском пединституте. Семнадцати лет начал учительскую деятельность, а одновременно учился на филологическом факультете Полтавского педагогического института. С лета 1941 молодой учитель рвался на войну защищать Родину. Наконец, был призван. А в 1942-м, в кровавой битве подо Ржевом, был тяжело ранен. 

Сколько раз потом он читал ученикам строки Твардовского, пропущенные через сердце: «Я убит подо Ржевом…» — это ведь про ту, «его» битву. И окажись та рана смертельной, самому Сухомлинскому — неизвестному солдату — могли бы быть посвящены строки, от которых влажнеют глаза:

Я — где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я — где с облачком пыли
Ходит рожь на холме;

Я — где крик петушиный
На заре по росе,
Я — где ваши машины
Воздух рвут на шоссе…

Человек такой судьбы не мог относиться к литературе как к рутинной дисциплине, в которую превращают её нынешние реформаторы образования. Для него, прошедшего через то, что умеют показывать с художественной силой лучшие наши писатели, искренность стала главным мерилом отношения к литературному произведению. Искренность писателя, искренность читателя, искренность учителя, искренность школьника. Василий Александрович и сам писал стихи и не стеснялся иногда читать их своим ученикам (согласитесь, очень ответственный поступок для любого учителя). Делился он с учениками и другими своими горячими литературными впечатлениями — возможно, читал и Твардовского, «Я убит подо Ржевом». Не мог он пройти мимо этого стихотворения.

Осколки немецкой мины будут шевелиться в его теле до последнего дня… О чём думал этот молодой учитель литературы, искренний и впечатлительный человек, на своём поле боя? Думаю, мы окажемся неподалёку от истины, если предположим, что думал он и о Льве Толстом, и об Андрее Болконском, о небе над Аустерлицем… Вспоминал давно знакомые любимые страницы, которые не раз изучал вместе со школьниками до и после войны. И, конечно, с обретением личного фронтового опыта толстовские страницы «Войны и мира» воспринимались острее. Не тогда ли мелькнула мысль Василия Александровича: может быть, учитель и должен добиваться острого восприятия литературы, чтобы школьники чувствовали себя павшими в траву Аустерлица?.. Самые трагические обстоятельства жизни становятся материалом, сырьём для профессиональных открытий педагога. Так и должно быть в творчестве: нет важнейшего урока, чем уроки жизни.

На фронте Василий Александрович был ротным политруком — из тех, кто действовал, поднимая роту в бой под лавиной огня, как в стихотворении Александра Межирова «Коммунисты, вперёд!».

Такие люди, как Сухомлинский, приняли вызов. А война прошла по судьбе Василия Александровича своим безжалостным сапогом: жену немцы повесили, а маленького сына убили.

И снова вспоминается конъюнктура дня сегодняшнего, во всём отрицающего Сухомлинского. Когда сытый, холёный тусовочный журналист рассуждает по телевидению: «На войне были не только герои, там были и политруки, и особисты». Подлая ложь пошла в плоть и кровь, они автоматически её воспроизводят, даже не вдумываясь. Вспомнили бы о Сухомлинском. Вспомнили бы о том, что из десяти политруков возвращался с фронта живым лишь один. Сколько талантливых педагогов осталось на полях сражений… Герои, вечная вам слава, вечная память! А Василий Александрович вернулся.

Израненный, после госпиталей, он с ещё большим рвением приступил к учительскому труду: за войну многое было передумано, много идей родилось. Сначала он, кавалер боевого ордена Красной Звезды, работал директором школы в Удмуртии, позже стал заведовать районным отделом образования в родной Кировоградской области. Работа предстояла не бумажная, нужно восстанавливать школы, разрушенные войной, собирать по крохам учительские коллективы. Но всё же это было дело не для Сухомлинского. Его тянуло в школу, на свою родину, в Кировоградчину. И он вернулся к творческой учительской работе. В 1947 году В. А. Сухомлинский стал директором Павлышской средней школы, расположенной вдали от всех столиц, — и это назначение оказалось решающим в его жизни. А Павлышской школе суждено было на многие годы стать педагогической Меккой.

Вскоре в центральной печати появились первые статьи Сухомлинского, в которых Василий Александрович говорил о гуманизме, о стремлении к идеалу. Говорил, как проповедник. Как выяснилось, многие учителя тосковали именно по таким словам. Ведь только проповедник может так жить и рассуждать: «Я видел важную воспитательную задачу в том, чтобы подростки правильно понимали единство своей самостоятельности и долга перед другими людьми. Без друга-взрослого подросток не может понять ту истину, что независимость отрочества имеет свои разумные границы, а свобода немыслима без долга и ответственности. Без снисходительности и сюсюканья я говорил с подростками как с равными о сложности и противоречивости жизни. Эти беседы, по существу, были моими рассказами о людских судьбах, о тонких и противоречивых отношениях взрослых со взрослыми, взрослых с детьми. Я твёрдо убеждён, что каждый в этом бурном и нелёгком возрасте ощущает потребность в этих человековедческих беседах». Страна заговорила о павлышском самородке, об истинном энтузиасте. Бесчисленные читательские отклики заставили Сухомлинского продолжить разговор…

Страна залечивала военные раны – а педагог рассуждал о  прекрасном, он готовил детей к высокому предназначению: «В чём же дело? Никто не учит маленького человека: будь равнодушным к людям, ломай деревья, попирай красоту, выше всего ставь своё личное. Всё дело в одной очень важной закономерности нравственного воспитания. Если человека учат добру — учат умело, умно, настойчиво, требовательно, в результате будет добро. Учат злу (очень редко, но бывает и так), в результате будет зло. Не учат ни добру, ни злу — всё равно будет зло. Человек — сын природы. Ему свойственны человеческие страсти и именно в том и заключается красота человеческая, что он сознательно облагораживает себя, стремится к своему величию и нравственному совершенству». Казалось, они — люди конца пятидесятых — растапливали «вечный полюс», пробуждали в людях лучшее, светлое. Увы, очень скоро и идеализм Сухомлинского, казавшийся таким свежим в пятидесятые годы, оброс потугами эпигонов и стал превращаться в учительский штамп. Но Сухомлинский предвидел эту опасность — и приступил к воспитанию учителей.

Он верил: человек рождается для самосовершенствования, для честного творческого труда.

В 60-е годы В. А. Сухомлинский выступает перед огромной аудиторией в ответственной роли автора фундаментальных книг о воспитании, о школе. В ответственной — потому что к голосу педагога, снискавшего всесоюзную известность и давшего основание для громких споров, прислушивались, а некоторые так и вовсе начинали «жить по Сухомлинскому». В произведениях 60-х годов, ставших завещанием педагога, он выступает скорее писателем, чем исследователем. Скорее в традициях Толстого и Достоевского, чем Ушинского… В этих книгах сильно эссеистическое начало, истинная исповедальность. Безусловно, Сухомлинский испытывал решающее влияние «яснополянского мудреца». В книге «Сердце отдаю детям» он поднимается над обыденностью, находит определения для самых сложных, тончайших явлений жизни взрослых и детей. Его становление  проходило в традициях русского и европейского Просвещения со всем его романтическим рационализмом. Чего стоят одни рассуждения педагога о счастье как о цели воспитания — как внятны в этих словах идеи Руссо, голоса Ломоносова и Державина; слышны здесь и вольнолюбивые мечты декабристов: «Задача школы и родителей — дать каждому ребёнку счастье. Счастье многогранно. Оно и в том, чтобы человек раскрыл свои способности, полюбил труд и стал в нём творцом, и в том, чтобы наслаждаться красотой окружающего мира и создавать красоту для других, и в том, чтобы любить другого человека, быть любимым, растить детей настоящими людьми».

Появилось в статьях Сухомлинского и понятие «духовность», которое ещё недавно воспринималось в те годы как словечко вредное и устаревшее. Он ввёл его в учительский обиход. Атеист по убеждениям, он в то же время о природе (в особенности — о природе человека) говорил так, что не оставалось сомнений: он видел в ней божественное начало, говорил о ней трепетно, прочувствованно: «Человек — сын природы. Ему свойственны человеческие страсти, и именно в том и заключается красота человеческая, что он сознательно облагораживает себя, стремится к своему величию и нравственному совершенству».

Сухомлинскому по душе была природосообразность образования, он не терпел угнетения ради результата, не терпел гонки за повышением успеваемости: «Есть в жизни школьного коллектива трудноуловимая вещь, которую можно назвать душевным равновесием. В это понятие я вкладываю такое содержание: чувствование детьми полноты жизни, ясность мысли, уверенность в своих силах, вера в возможность преодоления трудностей. Для душевного равновесия характерны атмосфера доброжелательности, взаимной помощи, гармония умственных способностей каждого ученика и спокойной обстановки целенаправленного труда, ровные, товарищеские взаимоотношения, отсутствие раздражительности. Каким путём создать и, что особенно важно, поддерживать душевное равновесие? Опыт лучших педагогов убеждал меня, что самое главное в этой очень тонкой сфере воспитания — постоянная мыслительная деятельность без переутомления, без рывков, спешки и надрыва духовных сил». Учёба не заканчивается выставленной оценкой и усвоением «пройденного». Широко известен парадокс Сухомлинского, в котором раскрывается значение творческого процесса в образовании: «Чтобы ребёнок хорошо учился, нужно… чтобы он хорошо учился». Основной стимул учения по Сухомлинскому — не оценка, не получение аттестата, но разбуженный учителем познавательный интерес!

18 мая 1967 года, когда «Этюды о коммунистическом воспитании…» только начали печататься в «Народном образовании» (начало «Этюдов…» вышло в 4-м выпуске), профессор Вологодского пединститута Б. Т. Лихачёв опубликовал в «Учительской газете» статью «Нужна борьба, а не проповедь». Полтора миллиона подписчиков «Учительской газеты», привыкших верить печатному слову, прочитали резкую критику взглядов, идей В. А. Сухомлинского. А вдруг эта статья – директивная?

Василий Александрович сокрушённо отреагировал на огульную критику. В частном письме Сухомлинский сетовал: «Один из осколков так и не смогли удалить из моего тела. Думаю, что теперь он дойдёт до моего сердца… Какая рана нанесена мне «Учительской газетой»; если бы редактор знала, в какие тяжёлые дни преподнесла она мне этот «подарок»… Этих эмоций из биографии Сухомлинского не вырвать, не выбросить.

Профессор Б. Т. Лихачёв выступил в роли неистового ревнителя советской идеологии и ринулся в бой с её противниками. Бой, в котором разговор о «душе» виделся ему неким мещанским капитулянтством: «На зло и на правду надо воспитывать не личный, а классовый взгляд». «Вместо конкретной и чёткой программы, изложенной в моральном кодексе строителя коммунизма, вводится туманное понятие, именуемое человечностью». Суровый профессор утверждал, что «человечности вообще», то есть в отрыве от насущных задач общества, не существует.

Упрекали Сухомлинского и в христианском духе его системы: «подмена борьбы библейской проповедью», бранили за «идеи мещанского индивидуализма». Предполагалось, что после этой статьи пойдут «отклики широкой общественности, а попросту начнётся травля. Но… «Народное образование» продолжило публикацию «Этюдов…» в пяти последующих номерах 1967 года. Н. И. Целищева вспоминает, что происходило в коллективе «Учительской газеты» вскоре после публикации статьи Лихачёва: «…Никогда не забуду того весеннего партийного собрания: оно напоминало сражение на баррикадах, только к штыку тогда «приравняли перо»… Один за другим поднимались журналисты «УГ» на трибуну: Олег Битов, Владимир Ермолаев, Игорь Тарабрин, Борис Волков, Яков Пилиповский, Ирина Скляр, Алла Орлеанская — все «золотые перья» редакции горячо выступили… в защиту В.А. Сухомлинского против его шельмования. Идеологически, а скорее человечески редакция разделилась тогда словно «стенка на стенку». И… осуждающей резолюции не получилось!». Так боролись за Сухомлинского журналисты «Учительской газеты». Нашлись у Василия Александровича сторонники и в правительстве, и в ЦК КПСС.

Словом, через несколько месяцев после всей этой истории Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорный вручил Василию Александровичу Золотую Звезду Героя Социалистического Труда и орден Ленина— высшую награду страны. Тогда же, в 1968 году, Сухомлинского избирают действительным членом Академии педагогических наук СССР, а в 1969 году ему присуждают почётное звание заслуженного учителя школы УССР. Истинного педагога судьба проверяла на прочность, жизнь его драматична. Лёгких путей и хамелеонского умения адаптироваться в любых ситуациях талантливым людям не обещали ни Аристотель, ни Маритен. Не ждал их и сам Сухомлинский. Но у Василия Александровича сложилась счастливая профессиональная судьба в стране, которая наилучшим образом соответствовала талантам и убеждениям педагога.

Педагог не прекращал поиск новых инструментов влияния на «духовный мир ребёнка». Как воспитатель, он был творчески неистощим, черпая вдохновение и в народных традициях, в народной украинской педагогике, культуре, с которыми был связан крестьянским детством. Многие его педагогические открытия поразительно точны и актуальны. Глубокий анализ истории фольклора и психологии современного человека побудил Сухомлинского серьёзно отнестись к такому действенному инструменту воспитания человеческой души, как музыка: «Музыка — могучий источник мысли. Без музыкального воспитания невозможно полноценное умственное развитие ребёнка. Первоисточником музыки является не только окружающий мир, но и сам человек, его духовный мир, мышление, речь. Музыкальный образ по-новому раскрывает перед людьми особенности предметов и явлений действительности. Внимание ребёнка как бы сосредоточивается на предметах и явлениях, которые в новом свете открыла перед ним музыка, и его мысль рисует яркую картину; эта картина просится в слово. Ребёнок творит словом, черпая в мире материал для новых представлений и размышлений. Музыка — воображение — фантазия — сказка — творчество — такова дорожка, идя по которой ребёнок развивает свои духовные силы». Со временем психологи разных направлений и стран пришли к аналогичным выводам. Сухомлинский был одним из первых, а потом его коллеги «конвергентно воспроизвели» (вот уж выраженьице!) педагогические открытия павлышского директора.

Рассказ Арсения Замостьянова о жизненном и творческом пути легенды отечественной педагогики – Василия Сухомлинского.

Ссылка на  оригинальную статью >>>

*   *   *

Выдающийся советский педагог, писатель, человек – Василий Александрович Сухомлинский, внес огромный вклад в развитие педагогики, создав такую систему образования, в основе которой находится нравственный  стержень и  базис  личности ребенка. Сухомлинский считал, что именно нравственная  личность обладает высшей ценностью, и она должна стать основой процесса образования и воспитания.

К числу  заслуг  выдающегося  педагога можно отнести  заботу  о  формировании  целостного и  этически  верного  мировоззрения ребенка через труд, познание красоты окружающего мира, творческой деятельности, чтения книг и сочинения сказок вместе с детьми. В своих известных произведениях «Письма к сыну», «Сердце отдаю детям», «Воспитание человека» он сформулировал базовые принципы воспитания ребенка. И несмотря на то, что эти принципы были обозначены им около полувека назад, они и сегодня не теряют актуальности, а скорее даже наоборот.

Вот лишь некоторые из них:

1. Ум ребенка находится на кончиках его пальцев.
2. Только тот сможет стать настоящим учителем, кто никогда не забывает, что он и сам был ребенком.
3. Каждый твой шаг в конце концов отражается на твоем ближнем, потому что идешь ты куда-то и с какой-то целью; каждое твое слово в душе другого отзовется, но, как оно отзовется, это зависит от тебя. Уже то, что ты смотришь на окружающий мир и видишь его, таит в себе и добро, и зло: всё зависит от того, что ты увидишь и как увидишь.
4. На каждом шагу перед ребенком, подростком, юношей — камень, который можно обойти, но можно и убрать с дороги, освободив ее для других людей и расчистив тропинку к собственной совести.
5. Отметка должна вознаграждать трудолюбие, а не карать за лень и нерадивость. Если учитель усматривает в двойке и единице кнут, которым можно подстегивать ленивую лошадь, а в четверке и пятерке пряник, то вскоре дети возненавидят и кнут и пряник.
6. Лучше всего чувствуют себя те, кто рано ложится спать, спит достаточно времени, рано пробуждается и занимается интенсивным умственным трудом в первые пять-десять часов после пробуждения (в зависимости от возраста). В последующие часы бодрствования интенсивность труда должна ослабевать. Совершенно недопустим напряжённый умственный труд, особенно заучивание, в последние 5-7 часов перед сном. На многих фактах мы убедились, что, если ребёнок в течение нескольких часов перед сном сидит за уроками, он становится неуспевающим.
7. Искусство и мастерство воспитания заключается в том, чтобы ни один камушек не остался обойденным, чтобы совесть не давала человеку покоя, если в душе зашевелится мягкое, с первого взгляда безобидное существо, имя которому — лень.
8. Малыш плохо выполняет работу не потому, что не хочет, а потому, что не имеет представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, – за что же ему ставить оценку?
9. Мы приходим в мир для того, чтобы постигнуть красоту, утвердить, создать ее.
10. Кое-кто из родителей (к сожалению, и отдельные педагоги) считают, что в разговоре с детьми надо всегда придерживаться какого-то детского тона; в этом тоне чуткое ухо ребенка улавливает сюсюканье. На детский лепет взрослого человека неискушенное детское сердце откликается капризами. Я всегда остерегался опасности сбиться на этот тон и, ни на мгновенье не забывая, что передо мной дети, видел в маленьком человеке будущего взрослого гражданина.
11. Самое плохое, что нередко сопровождает труд детей, это мысль, что они делают большое одолжение взрослым и поэтому заслуживают большой похвалы, даже награды….
12. Трудно представить что-либо другое, в большей мере уродующее душу ребенка, чем эмоциональная толстокожесть, порожденная несправедливостью. Испытывая безразличное к себе отношение, ребенок теряет чуткость к добру и злу. Он не может разобраться, что в окружающих его людях доброе и что злое. В его сердце поселяется подозрительность, неверие в людей, а это — самый главный источник озлобленности.
13. Мышление начинается с удивления.
14. Тот, кто не знает границ своим желаниям, никогда не станет хорошим гражданином. Эгоисты, шкурники, люди, равнодушные к горю и невзгодам других, как раз и вырастают из тех, кто в детстве знает лишь свои желания и не обращает внимания на интересы коллектива.
15. Умение управлять желаниями — в этой, казалось бы, самой простой, а на самом деле очень сложной человеческой привычке — источник человечности, чуткости, сердечности, внутренней самодисциплины, без которой нет совести, нет настоящего человека.
16. Воспитать в детском сердце подлинно человеческую любовь, тревогу, волнения, заботы, переживания за судьбу другого человека.
17. Если ты слышишь порицание, осуждение от старших, от своих товарищей, помни, что, порицая и осуждая, они хотят тебе добра. Чрезвычайно широк диапазон человеческого отношения к злу — от нахмуренных материнских бровей и тяжелого молчаливого вздоха до многолетнего заключения в тюрьму — всё это направлено на то, чтобы спасти человека. Пусть же пробудят в твоей душе угрызения совести тревожные глаза матери и непролитые, засохшие от обиды слезы, тогда не нужны будут строгие приговоры судей и тюрьмы. Развивай чуткость своей совести.
18. Самое главное, чтобы маленький человек устыдился, — вот тогда он и убоится. Стыд — это, образно говоря, воздух, на котором держатся крылья человеческой ответственности. Чувствуя ответственность, человек боится — боится оказаться плохим. Этот страх не сковывает силы, а стимулирует их, порождая мужество, бесстрашие, моральную стойкость и несгибаемость.
19. Не иди на компромисс со своей совестью, только так можно выковать характер.
20. Самое страшное для человека  — это превратиться в спящего с открытыми глазами: смотреть и не видеть, видеть и не думать о том, что видишь, добру и злу внимать равнодушно; проходить спокойно мимо зла и неправды. Опасайся этого, сын, больше смерти, больше любой самой страшной опасности.
21. Человек без убеждений — тряпка, ничтожество. Раз ты убежден, что на твоих глазах творится зло, пусть сердце твое кричит об этом, борись против зла, добивайся торжества правды.
22. По-настоящему добрый, человечный человек умеет глубоко ненавидеть — ненавидеть зло, ненавидеть наших врагов — поджигателей войны, растлителей душ молодого поколения. Ненависти же нам нужно учить так же, как и доброте.
23. Подлинная любовь рождается только в сердце, пережившем заботы о судьбе другого человека. Как важно, чтобы у детей был друг, о котором надо заботиться.
24. В семейной жизни, храня свое достоинство, надо уметь уступать друг другу…
25. Учение — не механическая передача знаний от учителя к ребенку, а прежде всего человеческие отношения. Отношение ребенка к знаниям, к учению в огромной мере зависит от того, как он относится к учителю.
26. Самой главной чертой педагогической культуры должно быть чувствование духовного мира каждого ребенка, способность уделить каждому столько внимания и духовных сил, сколько необходимо для того, чтобы ребенок почувствовал, что о нем не забывают, его горе, его обиды и страдания разделяют.
27. Для ребенка наибольшей несправедливостью со стороны учителя является то, что учитель, поставив несправедливо, по его глубокому убеждению, неудовлетворительную оценку, стремится еще и к тому, чтобы за эту оценку его наказали родители. Если ребенок увидел, что учитель обязательно хочет сообщить родителям о двойке, он ожесточается и против учителя, и против школы. Умственный труд становится для него ненавистным. Огрубение чувств переносится на отношения с другими людьми и, прежде всего, с родителями.
28. Родители знают: если у сына или дочери в дневнике нет оценок — значит не все благополучно. Знают они и то, что отсутствие оценок — это не вина ребенка, а его беда. А в беде надо помогать.
29. Я убедил родителей, чтобы они никогда не требовали от детей самых высоких оценок, не рассматривали неудовлетворительную оценку как показатель лени, нерадивости, недостаточного усердия.
30. К каким только ухищрениям не прибегают дети, чтобы скрыть от матери и отца свои неудачи в школе, а от учителя — нерадивость. Чем больше недоверия к ученику, тем больше ребенок проявляет изобретательности в обмане, тем благоприятнее почва для лени и нерадивости.
31. Тот, кого я учу, — это прежде всего живой человек, ребенок, а потом — ученик. Оценка, которую я ставлю ему, — это не только измеритель его знаний, но, прежде всего, мое отношение к нему как к человеку.
32. Смысл жизни — в служении людям.
33. Учитель лишь тогда становится воспитателем, когда в его руках тончайший инструмент воспитания — наука о нравственности, этика.
34. Призвание — это не что-то приходящее к человеку извне. Если бы в средней школе, начиная, наверное, со второго класса, ты не сидел над схемами радиоприемников, если бы не трудился — вряд ли появилось бы это призвание. Призвание — это маленький росточек таланта, превратившийся в крепкое, могучее дерево на благодатной почве трудолюбия. Без трудолюбия, без самовоспитания этот маленький росток может засохнуть на корню.
35. Меня очень беспокоит потребительское отношение некоторой части нынешней молодежи к духовным ценностям, особенно к музыке. Не хотят учиться играть на скрипке или на кобзе, не хотят петь. Довольствуются музыкой, записанной на пленку. Нажал кнопку — и музыка есть, не надо учиться, не надо думать. Так легко дойти до полного отупения.
36. Где зубрежка — там и шпаргалка. Это самое страшное, это гибель для творческого разума. Прибегающий к шпаргалкам обрекает себя на ограниченное скольжение по поверхности фактов и явлений, превращает сам себя в ленивое, малоразвитое существо. Шпаргалки в вузах — это дитя лени мысли. Они как раз и появляются в результате того, что человек не рассуждает, не размышляет; у него нет ничего непонятного, он стремится запомнить, запомнить, запомнить…
37. Инженером можно стать за 5 лет, учиться же на человека надо всю жизнь.
38. У тебя будут дети, ты будешь озабочен тем, чтобы они стали настоящими людьми; так знай же, что самое главное в творении человека — это воспитание способности дорожить человеческой жизнью как самым дорогим, бесценным богатством.
39. Никогда не поднимает руку на другого человека тот, кто в детстве близко к сердцу принимает радости и горечи другого человека, кто готов отдать свою радость, свое благополучие во имя того, чтобы отец, мать, сестра, брат, дедушка, бабушка не знали горя, страданий.
40. Настроить самую тонкую струну в человеческой душе — человечность — это значит прежде всего научить маленького человека творить радость для другого человека и испытывать в связи с этим высшую человеческую радость.
41. Чем меньше у человека культуры, чем беднее его умственные, эстетические интересы, тем чаще просыпаются инстинкты и дают о себе знать грубостью.
42. Не должно быть людей незаметных, людей — безвестных пылинок. Каждый должен сверкать, как сверкают на небе миллиарды миллиардов Вселенных. Быть неповторимой личностью — это зависит в большей мере от самой личности.
43. Надо стремиться к тому, чтобы не быть серым, незаметным. Надо тонко чувствовать три вещи: можно, нельзя и надо. Тот, кто чувствует эти вещи, обладает важнейшей особенностью гражданина — чувством долга.
44. Ты имеешь право говорить о зле в родном доме только тогда, когда ты сделал что-то хорошее. Право сказать одно слово о плохом добывается десятью добрыми делами.
45. Самое важное и самое трудное для человека — всегда, во всех обстоятельствах оставаться человеком.
46. Помни, что детское счастье по своей природе эгоистично: добро и благо, созданные для ребенка старшими, он воспринимает как нечто само собой разумеющееся. До тех пор, пока не почувствовал, не пережил на собственном опыте (а опыт сам к нему никогда не придет), что важнейший источник его личной радости — это труд и пот старших, он будет убежден, что мать и отец существуют лишь для того, чтобы приносить ему радости и счастье. С первого взгляда это кажется парадоксальным: в честной трудовой семье, где родители души не чают в детях, отдавая им все силы своего сердца, дети иногда вырастают бессердечными. Но никакого парадокса здесь нет: ребенок вырастает лишь потребителем радостей, а это самое страшное, что может быть в воспитании, потому что величие и красоту добра переживает лишь тот, кто знает высшую человеческую радость — радость творения добра для людей. Только эта, поистине бескорыстная и поэтому подлинно человеческая радость является силой, облагораживающей юное сердце.
47. Жалость к самому себе — вот душевное состояние, которое я без преувеличения называю неисчерпаемым источником эгоизма. Не допускай, чтобы у детей зародилось это состояние, оно породит ожесточенность. Пусть человек умеет жалеть себя лишь поскольку, поскольку он умеет быть добрым и жалостливым к другим.
48. Я твердо убежден, что человечность, сердечность, доброта любого человека измеряются тем, как относятся к нему дети.
49. Тот, кого любят дети, — настоящий человек. Труд — это, прежде всего, сфера эмоциональной жизни детей. Ребенок стремится работать тогда, когда труд дает ему радость.
50. Изнеженные и распущенные индивидуумы формируются тогда, когда в их жизни главенствует единственная радость — радость потребления.

Книги В.А. Сухомлинского >>>